Ибо они не ведают, во что верят

Капитализм — это не просто всего только еще одна историческая эра вместе с другими; в известном смысле некогда престижный, а сейчас позабытый Френсис Фукуяма был прав: глобальный капитализм — это «конец истории». Некоторый излишек, воспринимавшийся как локальное извращение либо ограниченное отклонение из-за того, что о нем судили по прежним историческим меркам, преобразуется при Ибо они не ведают, во что верят капитализме в основной принцип публичной жизни, в спекулятивное движение средств, порождающее еще более средств, в систему, которая может существовать только непрестанно революционизируя условия собственного существования, другими словами в какой вещь может существовать только как свой излишек, повсевременно выходящий за свои «нормальные» границы. Возьмем, например, потребление: до современности мы имели Ибо они не ведают, во что верят дело с открытой оппозицией меж умеренным потреблением и его излишком (обжорство и т. д.); при капитализме излишек (потребление «бесполезных вещей») становится правилом, другими словами простая форма покупки — это акт покупки вещей, в каких мы «на самом деле ненуждаемся». Есть, естественно, экологические пределы роста: скажем, понятно, что Ибо они не ведают, во что верят перспектива резвого роста Китая, возникновения в нем миллионов новых автомобилей в критериях сегодняшней глобальной констелляции привела бы к глобальной экологической катастрофе. Но тут не надо недооценивать способность капитализма колонизировать те области, которые, как кажется, оказывают ему сопротивление, другими словами превращать катастрофы, вызванные своим развитием, в стимулы для предстоящего развития Ибо они не ведают, во что верят. Если одним из высочайших достижений капитализма является перевоплощение всякой людской катастрофы (от заболевания до войны) в источник выгодных инвестиций, то почему этого не может произойти и с экологией? Мечта о том, что суровая экологическая трагедия принудит нас понять пагубность капитализма и перевоплотиться в производителей без роста и прибылей, фатально недооценивает Ибо они не ведают, во что верят эту способность капитализма обращать катастрофы во благо1. Вот поэтому необходимо оставаться верными базовому прозрению Маркса: неограниченная капиталистическая экспансия сталкивается со своим пределом не вовне — скажем, наличными экологическими ресурсами — а внутри себя самой: предел капитализма совсем от него неотъемлем, либо, как выразился Маркс, пределом капитализма является сам капитал.

И может быть, только Ибо они не ведают, во что верят сейчас, при глобальном капитализме в его «постиндустриальной» дигитализован-ной форме, выражаясь гегельянски, реально имеющийся капитализм добивается уровня собственного понятия; может быть, необходимо вновь согласиться со старенькым анти-эволюционистским девизом Маркса (кстати, дословно взятым у Гегеля), что анатомия человека служит ключом к анатомии мортышки, другими словами, чтоб развернуть внутреннюю Ибо они не ведают, во что верят понятийную структуру публичной формации, необходимо начать с самой развитой ее формы. Маркс расположил начальный капиталистический антагонизм в рамки оппозиции меж потребительной и меновой ценой: при капитализме потенциал этой оппозиции раскрывается вполне, область меновой цены обретает автономию, преобразуется в призрак саморазвивающегося спекулятивного капитала, который употребляет производительность и потребности реальных Ибо они не ведают, во что верят людей только в качестве собственного необязательного временного воплощения. Маркс вывел из этого разрыва само понятие экономического кризиса: кризис происходит тогда, когда действительность нагоняет призрачный самопорождающийся мираж средств, производящих еще более средств, — это спекулятивное безумие не может длиться нескончаемо, оно непременно должно разрешиться в масштабном упадке. Первопричина кризиса — разрыв Ибо они не ведают, во что верят меж потребительной и меновой ценой: логика меновой цены следует собственной линии движения, собственной сумасшедшей пляске независимо от реальных потребностей реальных людей. Возможно окажется, что этот анализ более чем животрепещущ сейчас, когда напряжение меж виртуальной вселенной и реальностью достигнуло совсем неописуемых размеров: с одной стороны, у нас есть сумасшедшие солипсистские спекуляции Ибо они не ведают, во что верят на фьючерсах, слиянии компаний и т. д., последующие своей логике; с другой стороны, ото всего этого не отстает действительность в виде экологических катастроф, бедности, краха социальной жизни в 3-ем мире, коровьего бешенства. Вот поэтому киберкапиталисты возможно окажутся сейчас парадигматическими капиталистами, вот поэтому Билл Гейтс может грезить о киберпространстве как о каркасе Ибо они не ведают, во что верят того, что он именует «капитализмом без трений». Мы сталкиваемся тут с идейным маленьким замыканием меж 2-мя вариациями разрыва меж реальностью и виртуальностью: разрывом меж реальным созданием и виртуальной/призрачной сферой Капитала и разрывом меж эмпирической реальностью и виртуальной реальностью кибер-пространства. Самое ужасное в девизе «капитализма без Ибо они не ведают, во что верят трений» состоит в том, что, хотя действительные «трения» как и раньше есть, они становятся невидимыми, вытесняются в преисподнюю, находящуюся за пределами нашей «постмодернистской» постиндустриальной вселенной; вот поэтому дигитализованную вселенную коммуникации «без трений», технологических девайсов и т. д. всегда преследует представление о том, что глобальная трагедия совершенно близко и может Ибо они не ведают, во что верят разразиться в всякую минутку.

Вправду, кажется, что киберпространствен-ный разрыв меж моим соблазнительным экранным образом и ничтожной плотью, которая является «мной» вне экрана, перебегает в конкретный опыт разрыва меж Реальным спекулятивного воззвания капитала и темной реальностью доведенных до бедности масс.

Как мы уже гласили, сейчас на рынке мы Ибо они не ведают, во что верят сталкиваемся с целым рядом продуктов, лишенных собственных злокачественных параметров: кофе без кофеина, обезжиренные сливки, безалкогольное пиво… Виртуальная действительность просто генерализует эту функцию предложения продукта, лишенного собственной субстанции: она обеспечивает саму действительность, лишенную субстанции, сопротивляющуюся жесткому ядру Реального, — точь-в-точь как кофе без кофеина обладает запахом и вкусом кофе, но Ибо они не ведают, во что верят им не является, виртуальная действительность переживается как действительность, не будучи такой2. В случае виртуальной действительности различие является не просто количественным: кофе без кофеина — это как и раньше часть действительности, тогда как виртуальная действительность подвешивает само понятие действительности… Но вправду ли воззвание к «реальности», которая в какой-то момент Ибо они не ведают, во что верят настигнет виртуальную игру, является единственным методом операционализировать критику капитализма? Что, если неувязка капитализма не в этой солипсистской сумасшедшей пляске, а в ее противоположности, в том, что она как и раньше не признает разрыв с «реальностью», которую представляет для себя в виде ублажения реальных потребностей реальных людей? В этом состоит основной мотив недавнешних Ибо они не ведают, во что верят де-конструктивистских интерпретаций Маркса.

Возьмем «Призраков Маркса»3 Деррида: разве в их не содержится противоречие меж «официальными» антикапиталистическим заявлениями Деррида (его призыв к «Новому интернационалу» против глобального капитализма) и его анализом неодолимой призрачности, которая должна заполнить эту брешь во всякой положительной онтологической структуре, как про-тотрансцендентального a Ибо они не ведают, во что верят priori, открывающего место для призрачности капитала? Разве последнее не подталкивает Деррида к выводу, что в конечном счете марксова критика капитализма и его революционный проект коммунистического общества были попыткой свести (либо, быстрее, включить) измерение призрачности и различания (differance) к положительной онтологической структуре неотчужденного населения земли, в какой коллективный «всеобщий интеллект»4 регулирует его Ибо они не ведают, во что верят воспроизводство как совсем (само) тривиальный процесс? Короче говоря, не приходит ли Деррида к выводу, что капитал есть различание: движение, которому нет конца (полного круга воззвания), которое всегда откладывает окончательную плату по счетам? Капитализм развивается, повсевременно «занимая у будущего», отсылая к некоему неопределенному моменту будущей «полной расплаты», который всегда Ибо они не ведают, во что верят откладывается, подобно тому, как МВФ повсевременно реструктурирует долги государств второго и третьего мира с идеей (которая остается эффективной, хотя никто в это не верует) о том, что в некий момент в дальнейшем долги будут возвращены. Уже Дж. М. Кейнс, критикуя идею о том, что в длительной перспективе действительность должна Ибо они не ведают, во что верят настигнуть спекулятивное движение капитала, едко добавлял, что в длительной перспективе все мы уже мертвы; но действительная финансовая жизнь — это конкретно нескончаемая отсрочка этой полной расплаты по счетам. Итак, когда в собственной потрясающей дерридианской интерпретации «Капитала» Маркса Каратани утверждает, что капитализм уже является деконструкцией самого себя, что сейчас он является Ибо они не ведают, во что верят не самостабилизирующейся системой, приводимой в движение избытками и вмешательствами, а системой, которая поддерживает себя как раз средством беспрестанной самореволюционизации, системой, непостоянность которой является ее сильной стороной, в известном смысле лишней по отношению к для себя (что, кстати, на самом деле является только парафразом формулировок Маркса из «Манифеста коммунистической Ибо они не ведают, во что верят партии»), он, в конце концов, приходит к совсем формальному определению капитализма как самореференциальной системы, опорой которой служит ее структурная непостоянность:

Самореференциальная система оживленна благодаря непрерывному внутреннему сокращению (самодифференциации). В ней не может быть определенного мета-уровня либо центра, который привел бы систему в порядок. Быстрее, подобно «множественности субъектов», некогда Ибо они не ведают, во что верят предложенной Ницше, она мно-гоцентрична. <…> Короче говоря, самореференциальная формальная система всегда неравновесна и сверхизбыточна.5

Как в таком случае в рамках этих координат вероятен конкретный антикапитализм? Разве понятие антикапиталистической борьбы как борьбы меж 2-мя призрачностями, «плохой» призрачностью капитала и «хорошей» призрачностью мессианского обещания справедливости и будущей демократии, довольно Ибо они не ведают, во что верят внушительно? Разве мы — так как мы остаемся в этих рамках — не обязаны применить деконструктивистскую логику восполнения к этой оппозиции и заявить, что «хорошая» призрачность мессианского обещания всегда-уже заражена «плохой» призрачностью капитала? Обыденное деконструктивистское представление о том, что капитализм является системой, которая порождает/содержит свой излишек, так что она Ибо они не ведают, во что верят уже есть собственное различание, ниспровергающее всякий фиксированный центр, таким макаром путает то, что Маркс настолько внушительно и — даже появляется искушение добавить — соблазнительно охарактеризовал как «теологические ухищрения» капитала, с марксовой теорией классовой борьбы и тем, что капитализм безизбежно должен создавать излишек, который он больше не может сдерживать.

Разглядим подробнее данное Марксом традиционное описание Ибо они не ведают, во что верят перевоплощения средств в капитал со всеми его очевидными аллюзиями, отсылающими к гегельянским и христианским корням. Во-1-х, существует обычный акт рыночного обмена, когда я продаю, чтоб приобрести, — я продаю продукт, которым владею либо который сделал, чтоб приобрести другой, кое-чем для меня нужный: «Простое товарное воззвание — продажа ради Ибо они не ведают, во что верят купли — служит средством для заслуги конечной цели, лежащей вне воззвания, — для присвоения потребительных стоимостей, для ублажения потребностей»7. С возникновением капитала происходит не просто перевоплощение Т — Д - Т (продукт — средства — продукт) в Д — Т — Д, другими словами вложение средств в определенный продукт ради того, чтоб вновь продавать его и Ибо они не ведают, во что верят тем возвратиться к (еще огромным) деньгам; основным результатом этого перевоплощения является увековечение воззвания: «Напротив, воззвание средств в качестве капитала есть самоцель, потому что возрастание цены осуществляется только в границах этого повсевременно возобновляющегося движения. Потому движение капитала не знает границ»8. Главным тут является различие меж обычным сборщиком сокровищ, прячущим их Ибо они не ведают, во что верят в потаенных укрытиях, и капиталистом, пополняющим свои сокровища тем, что пускает их в оборот:

Равным образом не получение единичной прибыли является его целью, а ее неустанное движение. Это рвение к абсолютному обогащению, эта страстная погоня за ценой являются общими и для капиталиста и для сборщика сокровищ, но в то время Ибо они не ведают, во что верят как сборщик сокровищ есть только помешанный капиталист, капиталист есть оптимальный сборщик сокровищ. Непрестанного возрастания цены, которого сборщик сокровищ старает ся добиться, спасая средства от воззвания, более чуткий капиталист добивается тем, что он все опять и опять кидает их в воззвание.9

Эта помешанность сборщика сокровищ, все же, не является Ибо они не ведают, во что верят кое-чем, что просто исчезает с ростом «нормального» капитализма либо его патологическим отклонением. Быстрее, она внутренне присуща ему: сборщик сокровищ становится триумфатором во время экономического кризиса. Во время кризиса не средства — как можно было бы ждать — лишаются собственной цены, а мы узнаем «реальную» цена продуктов; сами продукты (олицетворение «реальной /потребительной/ стоимости Ибо они не ведают, во что верят») становятся никчемными, так как их некоторому брать. Во время кризиса

… средства в один момент и конкретно преобразуются из чисто безупречного вида счетных средств в гулкую монету. Сейчас они уже не могут быть замещены обыденным продуктом. Потребительная цена продукта теряет свое значение, а цена продукта исчезает. Еще вчера буржуа, пьяный расцветом Ибо они не ведают, во что верят индустрии, рассматривал средства через призму просветительской философии и объявлял их пустой видимостью: «Только продукт деньги». «Только средства продукт!» — воют сейчас те же самые буржуа во всех концах мирового рынка. <…> Во время кризиса противоположность меж продуктом и образом его цены, средствами, растет в абсолютное противоречие.10

Тут принципиально Ибо они не ведают, во что верят то, что, возводя средства в ранг единственного подлинного продукта («капиталист знает, что всякие продукты, какими бы оборвышами они ни выглядели, вроде бы гнусно они ни пахли, сущность средства в духе и правде, евреи внутреннего обрезания»11), Маркс прибегает к данному апостолом Павлом безупречному определению христиан как «евреев внутреннего обрезания»: христиане Ибо они не ведают, во что верят не нуждаются в реальном наружном обрезании (другими словами в отказе от обыденных продуктов с их потребительными стоимостями и фиксации только на деньгах), так как они знают, что все эти обыденные продукты уже «внутренне обрезаны», что настоящая их суть — средства. Еще больше принципиально тут то, что Маркс обрисовывает перевоплощение Ибо они не ведают, во что верят средств в капитал в чисто гегельянских определениях перевоплощения субстанции в субъект:

Но по сути цена становится тут субъектом некого процесса, в каком она, повсевременно меняя валютную форму на товарную и назад, сама изменяет свою величину, отталкивает себя как добавочную цена от себя самой как начальной цены, самовозрастает. Ибо движение, в Ибо они не ведают, во что верят каком она присоединяет к для себя добавочную цена, есть ее собственное движение, как следует, ее возрастание есть самовозрастание. Она получила волшебную способность творить цена в силу того, что сама она есть цена. Она порождает живых детенышей либо, по последней мере, кладет золотые яичка. <…>

Если в Ибо они не ведают, во что верят ординарном воззвании цена продуктов в противовес их потребительной цены получала в наилучшем случае самост оятельную форму средств, то тут она в один момент выступает как саморазвивающаяся, как самодвижущаяся субстанция, для которой продукты и средства сущность только формы. Более того. Заместо того чтоб выражать собою отношение продуктов, она сейчас вступает, так Ибо они не ведают, во что верят сказать, в личное отношение к самой для себя. Она отличает себя как первоначальную цена от себя самой как добавочной цены, подобно тому как бог-отец отличается от себя самого как бога-сына, хотя оба они 1-го возраста и в реальности составляют только одно лицо. Иболишь благодаря добавочной цены в Ибо они не ведают, во что верят 10 ф. ст. авансированные 100 ф. ст. становятся капиталом, и, как они стали им, как родился отпрыск, а через отпрыска и отец, тотчас опять исчезает их различие, и оба они едино сущность: 110 фунтов стерлингов.12

Короче говоря, капитал — это средства, которые являются сейчас не обычный субстанцией богатства, его универсальным воплощением, а ценой, которая средством Ибо они не ведают, во что верят воззвания порождает еще огромную цена, ценой, которая опосредует/постулирует себя, ретроактивно полагая собственные начальные предпосылки. Поначалу средства возникают как обычное средство обмена продуктов: заместо нескончаемого товарообмена поначалу продукт обменивается на универсальный эквивалент всех продуктов, который можно поменять на хоть какой продукт, который нам только может пригодиться. Потом, после Ибо они не ведают, во что верят того как начинается воззвание капитала, отношение переворачивается, средство становится самоцелью, другими словами само прохождение через «материальную» область потребительной цены постулируется как момент того, что субстанциально является самодвижением капитала, — с этой минутки подлинной целью становится не ублажение потребностей индивидов, а обычное умножение средств, нескончаемое повторение воззвания, как такого… Это Ибо они не ведают, во что верят таинственное радиальное движение самополагания равняется к основополагающему христианскому догмату о тождестве Бога-Отца и его Отпрыска, идеальной концепции, средством которой Отец сам (без помощи дамы) порождает собственного единственного отпрыска и тем делает то, что в конечном счете можно именовать семьей с родителем-одиночкой.

Не является ли тогда капитал подлинным Ибо они не ведают, во что верят Субъектом/Субстанцией? И ну и нет: для Маркса это саморазвивающееся радиальное движение представляет собой — выражаясь на языке Фрейда — конкретно «бессознательный фантазм», который паразитирует на пролетариате как «чистая, лишенная субстанции субъективность»; по этой причине спекулятивная, порождающая саму себя пляска капитала имеет предел, и это приводит его к краху. Это осознание позволяет нам Ибо они не ведают, во что верят решить главную интерпретативную делему приведенной цитаты: как надо осознавать 1-ые ее слова «однако на самом деле»? Во-1-х, в их, очевидно, содержится намек на то, что эта правда должна быть подтверждена вопреки некоей неверной видимости либо чувству, ежедневному чувству того, что конечная цель воззвания капитала как и раньше заключается Ибо они не ведают, во что верят в ублажении человеческих потребностей, что капитал — это всего только средство, помогающее более отлично удовлетворять потребности. Но эта «истина» не является реальностью капитализма: вдействительности капитал не порождает себя сам, а эксплуатирует добавочную цена рабочего. Таким макаром, существует нужный 3-ий уровень, которым необходимо дополнить обычное противопоставление личного чувства (капитал Ибо они не ведают, во что верят как обычное средство действенного ублажения потребностей людей) и беспристрастной социальной действительности (эксплуатации): «объективный обман», непризнаваемый «бессознательный» фантазм (непостижимого самообразующегося радиального движения капитала), который является правдой (хотя и не реальностью) капиталистического процесса. Повторим вновь, цитируя Лакана: правда обладает структурой вымысла; единственный метод сконструировать правду капитала состоит в том, чтоб отразить этот Ибо они не ведают, во что верят вымысел его «безупречного» самообразующегося движения. И это осознание позволяет нам найти слабенькое место вышеуказанного «деконструк-тивистского» усвоения марксова анализа капитализма: хотя оно присваивает особенное значение нескончаемому процессу отсрочки, которым характеризуется это движение, равно как и его базовой незавершенности, «деконструктивистское» изложение как и раньше обрисовывает фантазм капитала — оно обрисовывает то, во Ибо они не ведают, во что верят что веруют индивиды, хотя и не ведают об этом.

Все это значит, что сейчас неотложная задачка экономического анализа в том, чтоб вновь повторить марксову «критику политической экономии», не уступив соблазну огромного количества идеологий «постиндустриальных» обществ. Принципиальные сдвиги происходят в статусе личной принадлежности: начальной составляющей власти и контроля Ибо они не ведают, во что верят больше не является последнее звено в цепи финансовложений — компании либо люди, которые «на самом деле владеют» средствами производства. Безупречный капиталист сейчас действует совсем по другому: он вносит взятые взаем средства, ничем «на самом Деле» не владея (даже долгом), но, все же, распоряжается вещами. Компания принадлежит очередной компании, которая, в свою Ибо они не ведают, во что верят очередь, заняла средства у банка, который в конечном итоге распоряжается средствами, принадлежащими обычным людям вроде нас с вами. Во времена Билла Гейтса «частная собственность на средства производства» становится глупой, по последней мере в классическом значении этого слова. Феномен этой виртуализации капитализма в конечном счете соответствует феномину электрона в Ибо они не ведают, во что верят физике простых частиц. Масса хоть какого элемента в нашей действительности состоит из массы покоя и излишка, создаваемого ускорением во время его движения; но масса покоя электрона равна нулю, его масса состоит только из излишка, порождаемого ускорением его движения, как если б мы имели дело с пустотой, которая обретала некоторую обманчивую субстанцию Ибо они не ведают, во что верят только тогда, когда она магическим образом превращает себя в свой излишек Разве нынешний виртуальный капиталист не действует схожим образом — его «чистая стоимость» равна нулю, сам он работает только с излишком, занятым у грядущего13

* * *

1. В сути, уже есть пророчества, что «следующая промышленная революция» сконцентрируется на природной окружающей Ибо они не ведают, во что верят среде как основной области капиталистических инвестиций и нововведений: Paul Hawken. Amory Lovins and Hunter Lovins. The Natural Capitalism. The Next Industrial Revolution. London: Earthscam, 1999.

2. Появляется соблазн включить в эту последовательность сам субъект: не является ли так именуемый постмодернистский «многогранный субъект» как раз «субъектом без субъекта», лишенным конструктивной (по отношению к для Ибо они не ведают, во что верят себя самому) негативности, благодаря которой он и становится субъектом?

3. См.: Jacques Dernda. Spectres of Marx. New York: Routledge, 1993.

4. Маркс К., Энгельс Ф. Соч Т. 46 4. И. С 215

5. Kojin Karatani. Architecture as Metaphor. Cambridge (Ma): MIT Press, 1995, p 117

6. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 23. С. 163

7. Там же. С. 163. Конкретно с этим сдвигом Ибо они не ведают, во что верят к универсальной форме воззвания как самоцели мы лереходим от досовременной этики, основывающейся на отсылке к некому принципиальному высокому Благу, к парадигматической для современности кантианской этике, в какой в конечном счете значение имеет только форма долга, другими словами долг должен производиться ради самого долга. Это означает, что лакановский Ибо они не ведают, во что верят акцент на том, что кантовская этика — это этика, характерная галилеевско-ньютоновскому универсуму современной науки, необходимо дополнить мыслью о том. что канговская этика — это также этика, характерная капиталистической логике воззвания как самоцели.

8. Там же. С 164.

9. Там же. С. 149.

10. Там же. С. 165–166.

Культурный капитализм

Этот виртуальный капитализм, доведенный до собственного логического окончания Ибо они не ведают, во что верят, ставит нас перед господствующим значащим в чистом виде. Необходимо только представить компанию, вполне перенесшую свое создание в регионы с более дешевенькой рабочей силой — скажем, представим для себя компанию «Найк», которая переложила на плечи собственных индонезийских и центральноамериканских субподрядчиков не только лишь вещественное создание, распространение продукции, рекламные стратегии и Ибо они не ведают, во что верят маркетинговые кампании, но так же и сам дизайн, переданный наилучшим дизайнерским агентствам, и валютные займы из местных банков Таким макаром, «Найк» должна быть на самом деле собственной ничем — ничем, не считая незапятанной марки «Найк», «пустого» господствующего значащего, которое значит культурный опыт, связанный с определенным «стилем жизни». Конкретно этого не хватает полемике о Ибо они не ведают, во что верят фетишизированной роли логотипа в нашей ежедневной жизни; в ней упускается то, что действенность различных логотипов паразитирует на некоем разрыве (меж господствующим значащим и цепочкой «нормальных» значащих), присущем языку, как таковому, — у нас не может быть языка, слова которого конкретно обрисовывали бы действительность, пренебрегая коннотациями «стиля жизни». В последние Ибо они не ведают, во что верят годы на рынке фруктовых соков (и мороженого) укрепили свои позиции два ярлычка: «лесные плоды» и «мультивитамины». Оба они ассоциируются с легкоузнаваемым вкусом, но дело в том, что связь меж ярлычком и тем, что он значит, в конечном счете случайна: нет никакой конкретной связи меж ярлычком и содержанием, обозначаемым им. Разные Ибо они не ведают, во что верят сочетания лесных плодов вызывали бы разные вкусовые чувства, а то же вкусовое чувство можно вызвать искусственным методом (то же относится, очевидно, и к «мультивитаминным» сокам), потому просто можно представить для себя малыша, который, получив сок из реальных лесных плодов, сетует маме: «Я не желаю его! Я желаю реального сока Ибо они не ведают, во что верят из лесных плодов!» Было бы очень просто посчитать это примером деяния функции жесткой десигнации при товарном фетишизме; такие примеры делают видимым разрыв, присущий языку, «как таковому». Всегда существует разрыв меж тем, что слово значит по сути (в нашем случае вкус, считающийся «мультивитаминным»), и тем, каким было Ибо они не ведают, во что верят бы его значение, если б оно действовало практически (хоть какой сок, обеспеченный обилием витаминов). Самостоятельная «символическая действенность» настолько сильна, что время от времени она может вызывать эффекты, которые кажутся практически сверхъестественными и таинственными; я ясно помню свою реакцию, когда в первый раз попробовал итальянское мороженое zuppa inglese («английский суп»): хотя я Ибо они не ведают, во что верят понятия не имел, каковой (либо каким должен быть) вкус «английского супа», эффект узнавания был стихийным и немедленным — я сразу «понял», что у него должен быть вкус облизываемого мной zuppa inglese…

Джереми Рифкин именовал эту новейшую стадию овеществления «культурным капитализмом»1. При «культурном капитализме» дела меж предметом и его символом Ибо они не ведают, во что верят-образом переворачиваются: не образ репрезентирует продукт, а быстрее продукт репрезентирует образ2. Мы покупаем продукт (скажем, экологически незапятнанное яблоко), так как он репрезентирует идею здорового стиля жизни. Эта инверсия добивается собственной высшей степени, когда второстепенная ассоциация становится основной точкой референции, как в случае с Концертом для фортепьяно № 21 Моцарта: после того как в Ибо они не ведают, во что верят один прекрасный момент отрывок из него был применен в качестве саундтрека к пользующейся популярностью шведской слащавой любовной истории «Эльвира Мадиган», даже на его «серьезных» записях, обычно, к нему прибавляется заглавие кинофильма — Моцарт, Концерт для фортепьяно № 21 («Эльвира Мадиган»), так что, когда мы покупаем компакт-диск и слушаем его Ибо они не ведают, во что верят, мы покупаем воспоминания от безвкусной романтичной мелодрамы… Точно также основная причина, по которой настолько не мало людей как и раньше продолжает ходить в «настоящие» магазины, заключается не в том, что вы сможете в их «посмотреть и потрогать» сам продукт, а в том, что вы сможете «наслаждаться самим процессом Ибо они не ведают, во что верят, считая его разновидностью отдыха»3.

Как указывает пример с покупкой экологически незапятнанного яблока, сам экологический протест против кровожадной капиталистической эксплуатации природных ресурсов уже включен в овеществленные переживания: хотя экология воспринимается как протест против диги-тализации/виртуализации нашей ежедневной жизни и пропагандирует возврат к конкретному переживанию вещественной действительности во всей ее Ибо они не ведают, во что верят непредсказуемой хрупкости и инертности, сама экология рекламируется как новый стиль жизни — то, что мы по сути покупаем, приобретая «экологически чистую пищу» и т. д., уже представляет собой культурный опыт, опыт «здорового экологического вида жизни». То же относится ко всякому возвращению к «реальности»: в недавнешней маркетинговой кампании, транслировавшейся всеми основными Ибо они не ведают, во что верят телеканалами Америки, показывалась группа обыденных людей, участвующих в пикнике с барбекью, музыкой кантри и танцами — все это сопровождалось словами: «Говядина. Настоящая еда для реальныхлюдей». Драматичность втом, что говядина, предлагаемая тут в качестве знака некоего стиля жизни (самых что ни на есть «реальных» янки, принадлежащих к рабочему классу), является куда более химически и Ибо они не ведают, во что верят на генном уровне модифицированным продуктом, ежели «экологически чистая» еда, употребляемая «искусственными» яппи.

В конечном счете сама цивилизация преобразуется в продукт для переживания: мы покупаем вещи, которые позволяют нам почувствовать, что мы участвуем в общенациональном деле… И появляется искушение сделать последующий шаг и далее развить тезис Бенедикта Андерсона Ибо они не ведают, во что верят о цивилизациях как «воображаемых сообществах»4: что, если цивилизации вначале были «искусственными» образованиями? Не зависит ли подъем современных наций (в противоположность до-современным «органическим» сообществам) от подъема капитализма, другими словами товарного производства? Не является ли «нация» призраком Общества, преследующим нас после того, как рыночная экономика убила «живые» органические общества Ибо они не ведают, во что верят? Цивилизация представляет собой «воображаемое сообщество» не только лишь в том смысле, что ее вещественным базисом являются сми (печать) либо что ее члены незнакомы вместе лично; «воображаемой» она является также в более конструктивном смысле «воображаемого восполнения» социальной действительности распада и неразрешимых антагонизмов. Таким макаром, цивилизация вначале работает как фетиш: сущность не в том Ибо они не ведают, во что верят, чтоб веровать в общенациональное дело, а в том, чтоб использовать эту веру как средство, позволяющее нам преследовать свою эгоцентрическую выгоду («в реальности мы делаем это ради нашей нации»).

Определяющей чертой «постмодернистского» капитализма, при котором все мы сейчас живем, является полное овеществление нашего опыта: на рынке мы все пореже Ибо они не ведают, во что верят покупаем продукты (вещественные предметы), которыми мы желаем владеть, и все почаще актуальные переживания — переживания секса, еды, коммуникации, культурного употребления, причастности к стилю жизни. Вещественные предметы все почаще выступают тут как средства для этих переживаний, которые все почаще предлагаются безвозмездно, чтоб совратить нас на покупку подлинного «опытного товара Ибо они не ведают, во что верят» («experiential commodity)5, вроде бесплатного мобильника, получаемого нами при подписании годового контракта:

Так как в экономике начинает преобладать культурное создание, продукты больше получают свойства бутафории. Они становятся ординарными платформами либо площадками, вокруг которых выстраиваются культурные значения. Они теряют свою вещественную значимость и получают символическую. Все они наименее становятся вещами и Ибо они не ведают, во что верят все более — инструментами, помогающими облегчить получение актуальных переживаний.6

Таким макаром, тенденция заключается в переходе от «Купите этот DVD-проигрыватель, и вы получите 5 цифровых видеодисков безвозмездно!» к «Покупайте у нас цифровые видеодиски (либо — даже лучше — покупайте у нас доступ к кабелю, который откроет вам открытый доступ к цифровым фильмам) повсевременно, и вы получите Ибо они не ведают, во что верят DVD-проигрыватель безвозмездно!», либо, цитируя лаконичную формулировку Марка Слоуки: «Поскольку больше времени проводится в синтетическом окружении <…>, сама жизнь преобразуется в продукт. Кто-то делает это для нас; мы покупаем это у их. Мы становимся потребителями собственной жизни»7. Логика рыночного обмена добивается тут типичного гегельянского самоопределяющегося Ибо они не ведают, во что верят тождества: мы больше не покупаем вещи, в конечном итоге мы покупаем свою жизнь (ее время). Мысль Мишеля Фуко о превращении собственного «Я» в произведение искусства тем получает внезапное доказательство: я покупаю свою физическую подготовку, посещая спортивные клубы; я покупаю свое духовное просвещение, записываясь на курсы по непознаваемой медитации; я покупаю собственный Ибо они не ведают, во что верят общественный образ, бывая в ресторанах, посещаемых людьми, с которыми я бы желал ассоциироваться…

Хотя этот сдвиг может показаться разрывом с капиталистической рыночной экономикой, можно обосновать, что он приводит эту логику к ее закономерному итогу. Промышленная рыночная экономика связана с временным интервалом меж покупкой продукта и его Ибо они не ведают, во что верят потреблением: сточки зрения торговца, все завершается тогда, когда он реализует собственный продукт, — что происходит позже (что делает с ним клиент, конкретное потребление продукта), его не касается; при овеществлении опыта этот интервал исчезает, само потребление покупается как продукт. Но возможность исчезновения этого интервала вписана в саму номиналистскую логику современного общества и Ибо они не ведают, во что верят общества. Другими словами так как клиент приобретает продукт по его потребительной цены и так как эта потребительная цена может быть разложена на составляющие (когда я покупаю «Ленд Ровер», я делаю это, чтоб ездить на нем самому и возить других людей, также, чтоб показать, что я принадлежу к тем Ибо они не ведают, во что верят людям, стиль жизни которых ассоциируется с «Ленд Ровером»), последующим логическим шагом будет овеществление и продажа самих этих составляющих (сдача автомобиля в аренду заместо его покупки и т. д.). В конечном итоге мы приходим к солипсистской реальности личных переживаний: так как личное переживание личного употребления является конечной целью всего производства, разумно Ибо они не ведают, во что верят, минуя предмет, овеществлять и продавать сами эти переживания. И может быть, заместо интерпретации этого овеществления переживаний как результата сдвига в господствующей форме субъективности (от традиционного буржуазного субъекта, озабоченного обладанием предметами, к «постмодернистскому» многогранному субъекту, озабоченному богатством собственных переживаний) быстрее следует рассматривать сам этот многогранный субъект как следствие овеществления Ибо они не ведают, во что верят переживаний8.

Это, естественно, принуждает нас вполне пересмотреть классическую марксистскую делему «овеществления» и «товарного фетишизма», так как эта неувязка как и раньше основывается на представлении о фетише как о целостном объекте, постоянное присутствие которого маскирует его социальную опосредованность. Феноминальным образом фетишизм добивается пика собственного развития вот тогда, когда сам фетиш «дематериализуется Ибо они не ведают, во что верят», преобразуется в изменчивую «бесплотную» виртуальную суть; валютный фетишизм добивается собственной кульминации с переходом их к электрической форме, когда пропадут последние следы их материальности — электрические средства представляют собой третью форму после «настоящих» средств, которые олицетворяют собственнyю цена (золото, серебро), и картонных средств, которые, хотя и являются «всего только знаком», лишенным Ибо они не ведают, во что верят внутренне присущей ему цены, все еще есть в вещественной форме. И лишь на том шаге, когда средства станут виртуальной точкой референции, они воспримут форму неразрушимого призрачного присутствия: я задолжаю вам 1000 баксов, и непринципиально, сколько банкнот я вам верну, я как и раньше буду должен вам 1000 баксов, так как долг записан кое Ибо они не ведают, во что верят-где в виртуальном цифровом пространстве… И только с этой полной «дематериализацией», когда известный давний тезис Маркса из «Манифеста коммунистической партии», согласно которому при капитализме «все сословное и застойное исчезает»9, приобретает куда более буквальное значение, чем имел в виду Маркс, когда не только лишь наша вещественная общественная Ибо они не ведают, во что верят действительность находится во власти призрачного/спекулятивного движения Капитала, но когда сама эта действительность становится все более «призрачной» («многогранное я» заместо прежнего самотождественного Субъекта, неуловимая текучесть его переживаний заместо стабильности находящихся в принадлежности вещей), короче говоря, когда обыденные дела меж устойчивыми вещественными объектами и изменчивыми мыслями переворачиваются (объекты все более растворяются Ибо они не ведают, во что верят в изменчивых переживаниях, тогда как единственной устойчивой вещью являются виртуальные символические обязательства — исключительно в этот момент то, что Деррида именовал призрачным нюансом капитализма**, актуализируется полностью).


idealizm-i-agnosticizm-v-anglijskom-prosveshenii.html
idealnaya-norma-kreativnost-i-deviacii-povedeniya.html
idealnaya-zhenshina-gerberta-uellsa.html